Борис Рубежов. Несколько стихотворений

               * * *

Тьму очевидного итожа,

Не верьте числам дорогим –

Любой из нас всегда моложе,

Чем это кажется другим.

Позадержалось ли былое,

Второй ли молодости вал –

Опять бежит на берег Хлоя,

Чтоб ты её поцеловал.

Ты до сих пор не спишь ночами,

На окна глядя из окна,

Где ходят с голыми плечами

И шея тонкая видна.

Вольна трепещущая бездна

Хмельное вызвать забытьё,

Но было б вовсе бесполезно

Спросить об имени её.

Но как бесценное наследство,

Святая сердца простота,

Доныне тянется из детства

О светлой женщине мечта.

Живя в плену, чьи стены шире

Любой безбрежности земной,

Найти одну в огромном мире

Иль целый мир – в тебе одной.

2002.

                 * * *

                                               N.N.

Она совсем тиха. Обуглены края,

Но прост её закон – противная зоилу,

Не флейта пастуха, а дудочка моя,

Не с лирой Аполлон, а то, что ей под силу.

 

Волшебнее лица, сознанье теребя,  

Не выплеснет волна, держав меняя флаги,

Свети мне до конца. Оставлю для тебя

Не в камне письмена, но строчку на бумаге.

06.05.09.

                * * *

Где винзавода красные заборы,

Я шёл домой, и встретил у конторы, 

Вот этих двух, что мне попали в стих:

Погончики простые цвета хаки,

Я воинские плохо знаю знаки,

Но дочь ходила, кажется, в таких.

А в нашем славном городе у моря

Всё хорошо, ты спи спокойно, Боря, 

Ещё не всю взорвали тишину,

Здесь устриц подают почти без створок,

А до границы километров сорок –

Автобусами ездят на войну!

Кто стережёт бетонные ограды,

Тех понапрасну спрашивать не надо,

Как жарок наш всегда цветущий май,

Да и на фронт, в родном, кто помнит, крае,

В Москве, когда-то ездили в трамвае – 

Но далеко отсюда тот трамвай!

Они идут. У них простые лица,

Таких ты много видишь, заграница,

Курносых из украинских равнин,

Мне детства померещилась войнушка,

Я б посчитал, что это так, игрушка –

Но вот патронов полный магазин.

Который год привычка ли дурная,  

Мол, широка страна моя родная…

Но смертный рано шить тебе наряд.

Здесь наше всё – земля в крови и поте,

И те, кто завтра выживет в Сдероте –   

Они ведь тоже наши, говорят!

Тут наше всё – ребята и девчонки,

И полумесяц в небе жёлтый тонкий,

И пояс вон на том бородаче…

В вечерней тишине, закатном свете,

Они идут за ручку, точно дети,

С потёртой М-16 на плече.

24.05.09.

Плюс 55. Полёт нормальный

На западной окраине, где шторы 

На окнах заслоняли резкий свет,

Я помню все сквозные коридоры

И запахи лекарственных кювет.

Нам доктора сказали, что не поздно,

Что мне ещё подняться предстоит:

Я палочки не знал туберкулёзной,

Но всё-таки нашли бронхаденит.

И было всё исполнено значенья:                   

Трамваев оглушительная трель,

Поездки в город, точно приключенья –

Ну, как сейчас на отдых в Куршавель…

И верилось тогда, что Сталин славен,

Что ни отец, ни мама не умрёт,

И мир понятен был и добронравен...

Недавно. Пятьдесят четвёртый год.

18.07.09.

             Сорок рупий 

Из детских непридуманных картин                      

Одна вдруг увела меня в сторонку:

Четыреста двадцатый господин

Явился мне, счастливому ребёнку.

Я так хотел испытывать судьбу,                                 

Зачёрпывать её столовой ложкой –

Красотка с чёрной точкою на лбу

Водила по щеке моей ладошкой.

Благоухали томные цветы,                                      

И я к ней приближался, не робея,

И не было мне стыдно нищеты

На многолюдных улочках Бомбея

Фантазия подбросит ерунды,

И я благодарю её за это:

Учительница тащит из воды

Замученного бедного поэта...

Разнообразья жизненный балет

Срабатывает часто вхолостую:

Мне тоже на исходе школьных лет

Медаль за честность дали, золотую.

А после всё устроилось само,                        

Я победил невежество и скуку,

«Банановая леди» шлёт письмо,

Которое я вслух читаю внуку.

Сегодня, неизбывных полон сил,                

Я б мог герою выговорить всё же,

Что в лавке он тогда продешевил:

Ведь совесть стоит многажды дороже.

19.03.11.

Стихи Марины Старчевской-Ройтман

Для самых маленьких.

Итальянская кухня.
        
На базаре две вороны
Покупали макароны.
Выбирали подлиннее.
Что бы елось веселее.
Воронята прилетали
Сыр на тёрке растирали,
А потом без разговоров
Разминали помидоры.
Будет, будет целый лес
Кушать "пасту-болонез". 

Почему же все кричат?

Я на веник грозно лаю,
Зубы скалю и рычу:
Эй, не бойтесь, я играю  -
Не обижу, не схвачу.
Принесу кольцо и палку,
Старый тапок притащу  -
Вот, берите, мне не жалко!
Я ещё себе сыщу.
Украду носок у папы,
Спрячусь  -  уши не торчат!
Только высунулась лапа  -
Почему-то все кричат! 

Посмотрите, я на вишне!

Посмотрите, я на вишне!
Выше папы, выше Мишки,
Выше кошки, выше Светки,
Я сижу на верхней ветке!
Рядом столько спелых ягод!

Только очень больно па-а-а-дать... 

Непослушная обувь

Растерялся сапожoк  -
Оторвался ремешок,
Зацепился по дороге
За упрямый корешок.
У второго сапожка
От неловкого шажка
Две царапины на коже
От носка до каблучка.
Сапоги в футбол гоняют,
Сапоги в лесу играют...
Как они не понимают,
Что за них МЕНЯ ругают! 

Кошкин сон

Не снится кошке колбаса,
Мясной рулет и чудеса,
А снится, что за мышкой
Бежит она с одышкой.
Вот почему от храпа,
Подрагивает лапа. 

Я рысь!

Я - рысь! Я прыгаю - и сразу
Лечу со шкафа на комод.
Случайно опрокинул вазу?
Так это вазе не везёт.
Ну цапнул дедушку за пальцы -
Я не котёнок, я же - рысь!
А бабушка отложит пяльцы
И снова крикнет: "Ну-ка, брысь!"
Обидно будет признаваться,
Что я боюсь её тычка,
Но бабушка не станет драться
И даст котёнку молочка.

Незнанье языков

Признался как-то рыжий кот  -
Задира и гуляка:

"В душе моей давно живёт
Домашняя собака...
Как славно зимним вечерком,
В нейлоновой фуфайке,
Пройтись с хозяином пешком
От дома до лужайки.
Поговорить о ветчине,
О рыбе посудачить...

Но не умеет пёс во мне
Мяукать по-собачьи." 

Стихи об Израиле.

Иерусалим

Этот город от истории давней
Сохраняет бело-желтые камни.
И молитвы здесь возносят упрямо,
Да не в храме, а у стенки от храма.

Переполнены его мостовые:
Маги, дервиши и  -  просто святые.
Каждый алчет крутизны или денег,
Каждый в мареве своих заблуждений.

Над толпою и стеной синь бездонна
И поют колокола: "Аба...донна..."
А над общей суетой-круговертью
Огляделся и плывет ангел смерти.
 
Июль.

Июль. Оплывает жара,
Закат, заостряя тени, 
Качает, как веера,         
Фантомы сухих растений.

Щеглы услаждают слух, 
Алеет на клумбе мальва,
И словно большой петух,
Взъерошила перья пальма. 

И женские каблучки, 
Вонзаясь в тепло асфальта,
Вплавляют свои штрихи
В панно из горячей смальты. 
 
Тель-Авив.

С чашкой кофе под звуки румбы,
Наблюдая морской прилив,
Загорелый и белозубый
Смотрит в камеру Тель-Авив.
И танцуют на пляже пальмы,
Направляя ладони ввысь,
Развернулся канат причальный
И петлей над водой завис.
Бриз гоняет воздушных змеев
Многоцветные миражи,
Рукоплещут флажки на реях,
Паруса вдохновляя жить,
Катера на волнах прогретых
В такт покачивает слегка
И кружится моя планета,
Подставляя солнцу бока.
День плывет невозможно белый,
От жары нереально зыбкий.
Просто выйти на этот берег
И позвать золотую рыбку. 

Израиль

В стране, где лето в три сезона
Царит на суше в два обхвата,
Где ночь лететь до Аризоны,
И до Москвы далековато,
Где всё зависит от погоды,
И все молитвы на рассвете
Здесь по прямому переходу
Возносит в небо светлый ветер,
Как будто древний наконечник
Копья, что воином оставлен,
В Леванте солнечно-беспечном
У моря греется Израиль. 

Алла Липницкая читает свои стихи

Алла в Москве, читает свои стихи на радио

«Русский мир»:

http://radiorusskiymir.ether.tv/1210790215/ 

и в Иерусалиме

http://goodnews-jer.livejournal.com/6694.html 

                      * * *
Я тоскую по Грише Островскому,
И Сенкевичу Юрию тоже,
По ушедшему миру московскому,
И по детской исчезнувшей коже.
Помню кушаний свежеприправленных
Новизну в недрах старого дома,
Чую запах таинственный брома
Из запасов лекарственных маминых.
Не могу перечислить и малости
Всех травинок, улыбок и запахов,
Клавиш стёртых и встроенных клапанов,
Всех буфетов и книжек растрёпанных,
Тьму альбомов, роскошных картин...
Я тоскую по всем своим шалостям,
По горячим печам – а в нетопленых
Шарм иной, леденея, бродил.
Я уйду – и кому же достанется
Моей памяти мощный запас,
Кто возлюбит, а после расстанется
За меня, за тебя и за нас?
Я привыкла безмолвно расспрашивать
Безответную жизнь, не пенять,
Что подвластно – любовью окрашивать,
Что по силам – словам передать.
(«Я тоскую по Грише Островскому...») 


                 * * *
Сыпучесть отсыпана с горкой,
Текучесть сполна налита.
И рана, покрытая коркой,
Давно никому не видна.

Живительна живость живого,
Смертельна сырая тоска.
И мощной корзиной улова
Порог отделён от песка.

Раскроется слабость соцветий
Под пыткой стеклянной ума,
И сильный порывистый ветер
Себя исчерпает до дна.


                * * *
Я иду то прямо, то по кругу,
Никому по ходу не служу;
Просто в мою пишущую руку
Всё, что есть во мне, переложу.

Заберусь в лесистые слова,
Отдохну на обречённых точках —
Разнесёт небесная молва
Жизнь мою, как птичьи крылья, в клочья.

Клочья превратятся в облака,
Что прольются над землёй любимой,
И цветущей пальмой или сливой
Станет моя правая рука.


                       * * *
Я даже не знала, что рай — он в лесу,
Так близко – и рай расположен у Цфата.
И что, как попытка прожить на весу,
Дорога бежит мимо рая покато.

Весь рай – это сосны, склонённые вверх,
Ползучие травы – большие участки,
И полностью сверху отпущенный грех,
И только друг к другу растений участье.

Такая сквозная, совместная связь,
И свет так упорен, кусты огибая,
Что можно нырнуть в него, тоже светясь,
У Цфата, у врат незатворенных рая.


                  * * *
Прошу, войди в забытый дом,
В тот дом, душистый, сочный, свежий,
Большой, как ком цветочно-снежный,
Разрезанный впотьмах ножом.
Ножом из памяти стальной,
Как нержавейка, беспристрастной,
С дразнящим зло в разрезе красном
Вишнёвым вкусом жизни той.
Ты там отыщешь по углам
Проекции от глаз открытых
И множество, плющом увитых,
Из прошлых жизней телеграмм.
Возьми их в руки и читай,
Там, где обрывки слов и листьев,
Где память переходит в рай,
Где дом и сад живут, как мысли.
И слёзы, как плоды, повисли.

                     * * *
Сначала казалось: у берега птицы,
Потом показалось — невинные крысы,
А как оказалось — бесстрашные крабы...
За нами — кафе, рестораны и пабы,
А перед — чуть звёздные тёмные выси,
И море, и море шумящее длится.
Вот так мы сидим: Юра, Инна и Сеня,
И Лёня, и Алла в шезлонгах-малютках.
Общаемся близко, но всё же рассеянно,
Поскольку Вселенная в руки нам вверена.
А море к ногам подбирается с шорохом,
Набегами волн – то с горячим движением,
А то с ощутимым – из недр – охлаждением.
За нами – шумят развеселые люди, –
Еда на столах на исходе шабата,–
А морю не важно, кто будет здесь в будни,
Не важно ни время, ни место, ни дата.
Уютно и страшно! И сердце, как ходики,
Внутри отмеряет, что видит снаружи.
... Полоску, где крабов спешат луноходики,
Вода заливает, то шире, то уже.

Михаил Ландбург

   ДНИ  И  НОЧИ

                                                                              О, Господи, как жить хочу,

                                                                              Подставив грудь свою мечу!

                                                                               ----------------

                                                                              Алла Липницкая.    

    Устав от двухсуточного ожидания, женщина села в кровати и с тоской посмотрела на лежащее рядом тело мужчины.

    – Хочу жить! – надрывным голосом проговорила она, и пылающей ладонью провела по междуножью мужчины.

    – А я спать! – сотрясаясь от мучительного кашля, отозвался мужчина.

    Женщина откинулась на подушку и уже до рассвета не сомкнула глаз.

    На третьи сутки мужчина сказал:

    – Мне жаль…

    Он снова закашлялся.

    – Не можешь… –  заключила женщина.

    – Может, подождать ещё? –  предложил мужчина.

    – Напрасно это…– выдохнула женщина и привела в дом другого мужчину.

    Этот уже несколько лет пребывал на пенсии, но зато не кашлял.

    – Хочу жить! – пояснила женщина.

    – Живи! – ответил пенсионер.

    Женщина подала ему в кровать бокал отменного вина, и тогда он стал громко икать и запел похабные песни.

    Закрыв глаза, женщина слушала его пение, и оттого, что слова песен были уж очень непристойными, жить ей захотелось ещё нестерпимее, и ещё настойчивее её рука потянулась к заветному месту.

     – Ты чего? –  сжался пенсионер.

     – Хочу жить!

     – Поздно!

     Женщина убрала руку, и вдруг ей показалось, что она умирает. «Жить!» - вырвался из горла сдавленный стон, но пенсионер уже спал.

     Возмущённая настолько, насколько способна возмутиться женщина, она включила лампу и потребовала, чтобы пенсионер убирался. Ошалело моргая, тот посмотрел на ночное окно, а потом, сбросив на грудь седую голову, сладостно заплакал.

     Теперь они плакали вместе: она – потому что хотела жить; он – потому что жизнь опостылела. 

     Наконец, он сказал:

     – Дай ещё винца!

     Она дала.

     – Не торопись, –  просила она, – пей аккуратненько.

     Он не торопился. Придерживая одной рукой стакан, он другой рукой водил по рыхлому плечу женщины.

     В глазах женщины сверкнул радостный блеск надежды, но после того, как её рука вновь попыталась ощутить присутствие того самого места, блеск незамедлительно погас.

     – Нет! –  заключила женщина. –  Убирайся!

     Пенсионер в последний раз оглядел пустые, вислые груди женщины и стал проталкивать свои усохшие ноги в давно не глаженые штанины брюк.

      Он ушёл.

      Вместе с ним ушла ночь.

      Потом уходили дни.

      Потом уходили ночи.

      В одну из ночей женщина вдруг почувствовала, что слёз в ней больше не осталось, и что взамен им, пришла странная лёгкость.

     «Жить не хочется, – догадалась она, – и лучше бы умереть».

     И умерла. 

Константин Кикоин Подборка стихотворений.

Страница автора на стихире:

http://stihi.ru/avtor/konstk

Москвич

Был от рожденья зряч, был с детства некурящ,
Живя в провинции, не акал и не окал,
Став стольным жителем, не ахал и не охал,
А проверял, где кость, где хрящ.

Сточил о стогны пару дюжин каблуков,
Носил прикид демисезонно-зимний,
И Кремль не брал, и не врывался в Зимний,
Но отличал живых от мертвяков.

Не отвлекался на нудеж передовиц,
Не пригибался под свинцовым небом,
В контактах с Дядею замечен не был,
Ласкал девиц, играл с друзьями блиц.    

Когда великая сгнила эпоха,
Не вовлекался в гомерический дележ,
Остался там, где скудно, там, где плохо,
Где бедных кормит с оловянной ложки ложь.

Когда в проржАвевшей железной занавеске
На Лондон и Париж открылся вид,
Он снял демисезон и отбыл по повестке
Туда, где щебет местных птиц – иврит.

А что Москва? Она его, как всех, простила,
Тем боле, что как звать –  не знала иль забыла.

------------------

Осени неразменное серебро

Сентябрьские паутинки
Накидывают вуалетки
На космы шалой блондинки,
На челку строгой брюнетки,
Щекочут грузчику ноздри,
Пятнают рясу монашка,
Сверканием полнят воздух,
А тех, кто родился в рубашке,
Как я или ты, читатель,
Уверят, что жить не страшно,
Что счастье плетется из петель,
Непрочных, но радужных петель.

----------------

Дворник в раю

Я с граблями persona grata в саду Эдема,
там брат еще не прет на брата, вороны немы,
сверкают струи водопадов, а не фонтанов,
смеяться можно до упаду, а плакать рано,
календарей в помине нету и нету чисел,
а меж закатом и рассветом такие выси!

Я граблями вожу по травам, веселый дворник,
змея в полвзгляда смотрит справа, на ней намордник,
труды окончив, грабли брошу там, где окончил,
и повалюсь в траву, подкошен избытком ночи,
проблему квадратуры круга, шутя, решаю,

Бог говорит – нужна подруга, ну, я не знаю.

----------------

Пейзаж с городским туманом

Царящий в городе туман
Залез за ворот и в карман,
Свил гнёзда в волосах,
Лишил поддержки стен карниз
И выбил всю браваду из
Курантов при часах.

Монашек машет рукавом,
Застыл в порыве боевом
Раскрашенный рейтар,
Во влажном воздухе увяз,
Хоть наступил урочный час,
Двенадцатый удар,

Туман завесил вход в вокзал,
В гнездовья тёплые загнал
Послушливых пражан,
И тушит мокрым помелом
В витрине бара за углом
Неоновый пожар.

Затем, покрыв от сих до сих
Кольчугу чёрных мостовых
Дождя блестящим лаком,
Святого Вита смыв с холма,
Спать расстилается по ма-

лостранским буеракам.

------------------

Ярость и шум

Как бы ни была беззастенчива
Фортуна, разбойница-брюнетка,
обшаривая с ослепительной улыбкой
мои продранные карманы,
в одном из них за складкой завалялась
серебряная неразменная монетка
с профилем Себастьяна Баха
на аверсе.

Куда б ни гнал нас глухонемой конвой
по еврейскому бездорожью
версту за верстой, милю за милей,
у меня за левой пазухой остается
не до конца размотанный
невидимый клубок,
а другой конец нескончаемой нити
вдет в иглу адмиралтейского
шпиля.

Что бы ни вкладывали мне в уши
генералы и сержанты,
ньюсмейкеры и спиндокторы,
пророки и спортивные комментаторы,
баритоны, тенора и дисканты,
они не смогут перекричать
голосок, тихонько напоминающий:
одной звезды я повторяю
имя. 

Роман Камбург

                                              Партия с богом

Часть I

«Играть до конца»

То, что жизнь напоминает шахматную партию, Гольдштейн старший усвоил с детства. Вот он дебют-начало начал. Фигуры расставлены, но ни одного хода не сделано. Часы не пущены. Девственная абсолютная гармония!

По одну сторону доски сидит смертное, но упорное существо. Одни его считаю царем природы, преобразователем мира, а другие – песчинкой, муравьем. Неважно. А напротив его нечто или некто. Необычный партнер! Этим то партия отличается от простых шахмат. Да, типичная еврейская игра, хоть и придумали ее индусы. Игра с господом богом, игра в которой ты по определению выиграть не можешь, а играть надо! Достойно и до конца.

Господь говорит:

Так как я изначально сильнее, играй белыми. Фору не дам, а вот право первого хода – пожалуйста.

Человек:

Займу-ка я центр в самом дебюте. Буду давить на него. Погибать – так в атаке! И, главное, не ошибаться.

Господь с улыбкой:

Он прав. И я бы так играл на его месте.

Человек:

Знает теорию. Но тоже задумывается, как и я.

Господь:

Неплохой, грамотный игрок. Интересно, знаю, что выиграю, а волнуюсь как-то. И так миллиарды раз, как первый раз.

Человек:

Удивительно, знаю, что выиграть невозможно, а борюсь, сопротивляюсь. Проиграть достойно! Да кому это надо?

Господь:

Уж к миттельшпилю дело движется.

Человек:

Как время летит стремительно! Почти половина жизни-партии. И вроде бы пока все так прекрасно! Позиция у меня великолепная!

Господь:

Я им завидую иногда. Он тоже увлекся игрой и ничего не замечает, ничего не чувствует, как под наркозом.

Человек:

Не ожидал что к миттельшпилю он будет уже без коня и пешки.

Господь:

Я им восхищаюсь! Вслух: Молодой человек, искреннее почтение. Давно уже не видел такой игры. Было пару индивидуумов в Европе, с десяток в Америке, но...

Арон никогда не играл так самозабвенно и в то же время с холодным расчетом. Он забыл, с кем он играет и какова цена партии. Такого вдохновения уже больше никогда уже не случится. Придёт усталость. Разочарования. Ошибки.

А сейчас его белые фигуры царствовали в центре доски. Оба слона, словно ножами, рассекали по диагонали разрозненные пешки черных. Сдвоенные ладьи тараном нацелились на ослабленный королевский фланг. Его же король надежно укрыт после рокировки за монолитной пешечной фалангой. Да впереди еще два коня прикрывают. Если бы у него был обычный соперник, он сказал бы, что положение черных безнадежно, и они должны сдаться. «А может он играет до мата?». И вдруг, словно откровение миттельшпиля! «Как же так! Почему я должен проиграть?». «При всем том я буду бороться с ним до конца – решил Арон. «Все как все, а я это я!»

Большинство роковых ошибок смертный делает между миттельшпилем и эндшпилем. Усталость, наверное, сказывается. Или так заранее задумано, предопределено. По времени Арона прошло сорок лет. Роковая со времен Моисея цифра. Конец миттельшпиля. На часах его соперника прошло только полтора часа игры. С удивлением сравнив часы белых и часы черных, Арон почувствовал панический леденящий страх. Он понял – не усталость, а страх предрешает поражение. Страх конца. Страх эндшпиля. В тот момент, когда он подумал о часах «Сорок лет ...и полтора часа», Арон зевнул ...пешку.

Человек:

Не начало ли конца?

Господь:

Вот так тривиально у них уходит вдохновение

Человек:

Неужели...

Арон перевел ферзя на королевский фланг, усилив давление ладей на пешку g7. Ответ черных с его точки зрения был слабый. Они защитились. Логично, но примитивно. К тому же без коня и в плохой позиции. Кстати, Арон не торопился. Он снова и снова оглядел все фигуры. Ему не очень нравился слон черных. Если они пойдут на размен, ему придется побить слона пешкой, сдвоить ее и раскрыть вертикаль. Тогда ее смогут занять ладьи или ферзь. И он убрал коня из-под боя.

Оба соперника играли не торопясь. Шла позиционная игра. И неумолимо текло время. С разной скоростью для белых и черных. S’est la vie*.

Арон думал о великих гроссмейстерах, про которых немало слышал, читал. Классик Филидор, король позиций Стейниц, божественный Капабланка, гигант мысли Ботвинник, странный гений Фишер... «Где они? Там же, где и остальные. В прахе». Вдруг он отвлекся от шахматных корифеев. «Да ведь они играли в другую игру, чем я сейчас. И соперниками у них были им подобные. А я играю с Ним, у кого полтора часа равны моим сорока годам...».

Так они отложили партию с позиционным и материальным перевесом белых.

                                             Часть II

                                                 Победа

Гольдштейн готовил себя к продолжению партии долго, не торопясь. Методично день за днем ходил в бассейн и в сауну. Хорошо спал. Кушал овощи, фрукты, продукты моря. Не ел после восьми вечера. Не пил алкоголь. Много ходил, укреплял мышцы в тренажерном зале. Чувствовал себя великолепно. Смеялся каждый день. Любил свою молодую подругу. В этот день с утра он радостно напевал:

«И в буфете для других закрытом, повар успокоил: Не робей! Ты с таким прекрасным аппетитом, враз проглотишь всех его коней...». Да, одного коня Арон уже проглотил в самом начал партии.

Наконец, он решился, вошел в свой кабинет. Немного замирало сердце, когда запер изнутри дверь, чтоб не мешали. Вынул из розетки телефон. Отключил два своих мобильных, один домашний и второй с работы. Приблизился к роковой доске. Она запылилась со времени отложенной партии. Фигуры послушно стояли на тех же клетках.

Его соперник давно уже сделал свой ход тогда, когда они отложили партию. Часы пока еще были выключены. Арон воспользовался возможностью думать неограниченно. После хода он должен сразу же запустить часы. Снова и снова он прорабатывал возможные варианты продолжения. Одна из комбинаций была очень рискованной, но она сулила проходную пешку. Проходная пешка, которая решит исход партии в его пользу. У Арона даже под ложечкой засосало, сердце забилось в предвкушении... Он попытался представить ответные ходы соперника. Ему казалось, что у черных нет спасения. В уме Арон вновь и вновь проигрывал течение эндшпиля. Так, наверное, не волновались гроссмейстеры в борьбе за мировую шахматную корону.

Арон надавил на черную кнопку часов и мгновенно перекинул ладью с фланга на фланг.

Господь сделал ответный ход пешкой, который Гольдштейн, конечно же, предвидел. Арон начал передвигать фигуры словно в лихорадке.. У него даже руки тряслись... Это было плохо, очень плохо...

Он взглянул на часы. Кстати, у него оставалось почти на час больше времени, чем у Б-га. События пока развивались по его сценарию. Он заставлял себя успокоиться, но поначалу не мог. Вспомнил упражнений йоги, которые ему помогли в свое время. Задышал глубоко, ровно. Постарался перевести энергию по чакрам.

В каком-то месте Арон сбился с ритма, сыграл не по плану. Б-г задумался минут на пятнадцать и усилил давление на короля Гольдштейна. Гольдштейн моментально продвинул свою пешку на шестую горизонталь, оставалось всего две клеточки до ее превращения в ферзя. Соперник заблокировал пешку ладьей, а Гольдштейн напал на эту ладью конем, своим лишним конем.

«Пригодился конек», – подумал Арон. Соперник отступил ладьей на поле С8, и Арон продвинул пешку на ее место. Теперь будет эндшпиль. Настоящий эндшпиль!

В этот последний час партии будет идти битва за поле С8. Следующий ход Б-га полностью обескуражил Гольдштейна. Тот, как бы поняв, что за поле С8 нет смысла бороться, подвинул пешку на королевском фланге. Арон снова просчитал ситуацию. Успеет ли соперник создать угрозу королю прежде, чем у Арона появится новый ферзь? В одном из вариантов Арону показалось, что да Б-г успеет. Он быстро должен был решить дилемму – продолжить атаку или перейти к обороне на королевском фланге.

«Вечно это старикан строит козни!!! То древо познания подсунет! То дилеммами всю жизнь мучает!»

Арон занервничал. Но все равно он решил продолжить атаку. «Гибнуть, так в атаке!», – решил он. Внутри него все кипело от возбуждения.

И вдруг, да именно вдруг, что-то в комнате щелкнуло… и вокруг разлилась тишина. Арон еще не понимал, что произошло. Он поднялся, обошел вокруг комнату, осмотрелся...

Только сейчас он увидел – флажок на часах соперника упал. Б-г просрочил время. 

Интересное в сети: Голоштанник и его семья

Голоштанник и его семья